Ну вот, Куклин, бедный несостоявшийся классик земли русской, с третьего раза я освоил ваши бессвязные и малограмотные (как обычно)постинги.
Ох и трусоваты же вы, господин бывший лжедиссидент, эвон как заспешил откреститься от заединщика - едва собственное жидоедство не расплескал. Правильно храбрый портняжка рассудил: графомания не накормит, а "социал" не только помереть не даст, а ещё и гнусные пасквили о руке дающей оплатит. Не бойсь, Куклин, вашего заединщика тоже кто-то кормит (у него явно ваша иждивенческая психология)- может те же немецкие либералы. Разыщите-ка друг друга да соорудите на двоих один большой кукиш, там, в кармане, поглубже, чтоб никто не видел и пайка не лишил - это ведь не то же самое, что здесь, в виртуале, языком что помелом махать.
Я все-таки пытаюсь вас, Куклин, хоть чему-то подучить. Ну, с языком, похоже, ничего не выйдет, поздно. Может хоть к совету прислушаетесь: это очень некрасиво, когда ставший профессионалом бездельник перед лицом все еще работающего человека выкобенивается с рассуждениями, взял бы он последнего с собой в экспедицию 25-летней давности или нет. Вам не приходило в голову, что я бы побрезговал даже присесть поблизости, и даже при большой нужде. Не приходило и не придет, - потому что некуда. Именно по этой причине вам никогда не нашлось бы места под моим началом - подобные дилетанты погубили одну страну, а теперь расползаются, как клопы, по Европам и Америкам.
Другой мой совет призван исправить упущение в вашем воспитании: лгущий ребенок - зрелище не из приятных, взрослый лжец - беспредельно мерзок и подозрителен на предмет стукачества. Это по поводу якобы моего "признания": книг не читаете и рецензируемые участниками ДК произведения даже не просматриваете, что есть примитивное доносное враньё. Признаюсь, к своему стыду пару раз проходился даже по текстам "лауреата" Дворцова (какое катастрофическое падение критериев! Звучит почти так же кощунственно, как "писатель" Куклин) - вот такой я мазохист.
Что касаемо полного отсутствия какой-либо связи между предыдущими моими постингами и тем, что вы называете ответами, тут я от претензий воздержусь:по существу вы ни разу не высказались - тараканам в вашей голове существо недоступно.
Если вы посчитаете что-то из сказанного здесь в качестве оскорбления, перечитайте свое обращение ко мне и попробуйте подобрать для него другое слово.
Кстати, писатель земли русской, слово АННАЛЫ пишется вовсе не так, как вам это привиделось. Остальное - ничуть не лучше.

Но помните и о Фонвизине...

Текст последнего письма экс-президента Югославии в МИД РФ.

За три дня до своей смерти, 8 марта, Слободан Милошевич написал письмо министерству иностранных дел России. Помощники экс-президента Югославии передали его дипломатам российского посольства в Нидерландах 11 марта, в день смерти Милошевича. Перевод этого письма на русский язык ниже.

Дамы и господа!

Выражая свою признательность за сочувствие и понимание, проявленные вами в готовности принять меня на лечение и дать все необходимые гарантии, я хочу проинформировать вас о следующем:

Я думаю, что настойчивость, с которой мне не позволяют получить медицинскую помощь в России, в первую очередь мотивируется страхом, что в результате тщательных исследований неизбежно откроется, как в ходе суда велась злонамеренная кампания против моего здоровья - ее факт невозможно спрятать от русских специалистов.

Чтобы доказать свои предположения, я прилагаю к письму документ. Мне передали его 7 марта, и он показывает, что 12 января (то есть два месяца назад) в моей крови было обнаружено очень сильное лекарство, которое, как заявили сами проводившие анализ врачи, применяется для лечения туберкулеза и проказы. Но я никогда не принимал антибиотики за пять лет, проведенных в тюрьме.

К тому же в течение этого времени я ни разу не переносил инфекционное заболевание (за исключением гриппа). А тот факт, что врачи сообщили мне результаты анализа лишь спустя два месяца после его проведения, может иметь лишь одно объяснение - манипуляции. В любом случае, те, кто ввел мне лекарство против проказы, совершенно не могут вылечить меня от моих болезней; не могут этого и те, от кого я защищал свою страну в военное время и кто хочет заставить меня замолчать.

Вам прекрасно известно, что русские медики, считающиеся одними из самых уважаемых в мире, пришли к выводу - обследование и дальнейшее лечение моих сосудов является необходимым и крайне срочным. Я прекрасно понимаю, что это действительно так, поскольку чувствую себя очень плохо.

Я обращаюсь к вам, ожидая, что вы поможете мне защитить мое здоровье от преступных посягательств заведения, работающего под вывеской ООН, и что мне удастся получить адекватную медицинскую помощь в одной из ваших больниц, к врачам которых, как и к России, я питаю абсолютное доверие.

Сердечно ваш,
Слободан Милошевич

8 марта

Нельзя сказать, что такую развязку не ожидали. Когда суд топчется на месте, обвинение трещит по швам, а оправдательный приговор невозможен, как восход солнца на западе – в такой ситуации смерть обвиняемого является лучшим выходом для организаторов процесса. Так что смерть низвергнутого президента Югославии была закономерна – но требуется время, чтобы привыкнуть к известию, о котором взахлёб щебечут дикторы новостных каналов. Как и любое ожидаемое событие, развязка трагедии – сейчас, когда занавес опустился – в реальности оказывается совсем иной, чем в воображении.

Это почти ирреальное зрелище – на наших глазах ветшает риторика, распадаются в прах инвективы, и обвиняющие слова, как легендарное золото дьявола, оборачиваются пеплом. Официальные лица еще бубнят затверженный урок – «виновник распада Югославии», «преступления против человечества», но уже ясно, что срок применения этой словесной шелухи истек навсегда. Тот, кого так бешено травили, против кого были брошены все силы западной пропагандистской машины, на демонизацию которого потрачены миллионы долларов, ныне предстал перед иным, высшим судом. Для кого-то это – Божий Суд, для кого-то – Суд Истории. И так трудно, так неуверенно рождаются новые слова – омоченные слезами тех, кто оплакивает – ибо в этот момент плачут и ставят свечи на всех континентах; и забрызганные слюной беснующихся от радости – ибо в этот момент беснуются проклятые и проклинающие.

Бессмысленно сейчас вспоминать кровавую хронику распада прекрасной страны - хотя бы потому, что и Изетбегович, и Туджман умерли у себя дома, в окружении родных, при нотариусе и враче, а не в тюремной камере. Не стоит и перебирать подлинные и мнимые преступления усопшего, и потому, что безгрешных политиков не бывает, на каждом из них грязь, а на многих – кровь; и потому, что подлинный смысл завершившейся сегодня трагедии лежит в совершенно иной плоскости.

Если признать, что судьба и смерть Слободана Милошевича имеют бóльший смысл, нежели биография некого высокопоставленного чиновника – а не признать это невозможно, то смысл этот открывается нам не через правила политических игр, а через жуткое и очищающее зрелище средневекового моралите. И преображаются портреты, и биография превращается в житие – в житие, поражающее своей канонической завершенностью. Там есть всё: необычное, одинокое детство с ранней серьёзностью, искушения юности – и поражения в борьбе с искушением; восхождение на вершину и смертные грехи, среди которых на первом месте – грех гордыни и грех властолюбия; и, наконец – низвержение в бездну и искупление. Последние годы жизни – от 5 октября 2000 года до 11 марта 2006 – самые захватывающие, самые трагические, самые поучительные и самые важные. Каждым днем в тюремной камере, каждой схваткой с неправедным судом, каждым приступом сердечной, раздирающей грудь боли, каждой вспышкой отчаяния искупал бывший президент Югославии один за другим свои грехи – пока не прервалось дыхание.

Предательство друзей и отречение союзников, лихорадка болезни и ложь обвинения, одиночество и непрестанные мысли о прошлом, духота камеры и тоска по родным – не из этого ли складывается терновый венец? Но даже если отбросить исторические ассоциации и неуместную сентиментальность, всё равно замираешь в недоумении перед этим зрелищем: пять лет один человек сражался с беспощадной, отлично налаженной машиной, сражался, не надеясь на победу и не рассчитывая на пощаду; сражался, как гладиатор, обречённый на смерть калигулами нового Рима – но не слышащий сочувственных криков зрителей.

И победил в этом бою.

Убитый или замученный, он уходит не осужденным, он уходит несломленным.

Он уходит, оставляя после себя не тома наспех состряпанного дела, а легенду о правителе, надевшем мученический венец и искупившем великие преступления великим страданием – для романтиков; и великий урок – для прагматиков. Ибо судьба бывшего президента Югославии – предостережение всем, кто верит в самую возможность новых Мюнхенов, в возможность «договориться» или стать верным вассалом. Переговоры бессмысленны: войны New Age идут не на жизнь, а на смерть.

… На Балканах, с их фантасмагорическим прошлым и невероятным настоящим, родился некогда словарь о разных версиях событий, отсылающий нас не так к мозаике преданий, как лейбницевым возможным мирам. И хочется верить, что миры эти не есть лишь игра ума великого философа; что где-то в иным пространствах, в ином измерении реализована другая версия истории: там не было ни Дейтона, ни Рамбуйе, там нет Гаагского трибунала; там в 1991 ЮНА поддержала краинских и боснийских сербов, там были взяты Сараево и осаждён Загреб; там существует Югославия, в которой объединены все сербские земли; Югославия, вооруженная С-300 и ядерным оружием, с которой вынужден считаться Запад. Где-то там, в ином мире, все живы, и министр обороны Ражнатович угощает чашкой кофе министра пропаганды Джинджича, а почётный пожизненный президент Слободан Милошевич присутствует при закладке новой церкви в Косово, из которого не уехал ни один серб, зато массово эмигрировали в Европу албанцы. И сердце сжимается: так могло быть, но здесь, на Земле, так не будет уже никогда.

Когда умирает политик, тогда не действует простое человеческое правило - о мертвых или хорошо, или ничего. Я считала и продолжаю считать, что Слободан Милошевич как человек был для Сербии - несчастьем.

Человек, который был прежде всего политиком, а потом сербом. Человек, который знал как использовать национальный миф. Человек, который проценил, что дорога на престол ведет через Косово поле. А власть цементируется – кровью. Человек, для которого отечество находилось в пределах его особняка на Дедине. Сербия, которой была уготована роль жертвы, имела еще и то несчастье, что её в мире представлял человек, который последователен был только в одном - в сохранении своей власти. Герой – не Слободан, а сербы. Именно они героически сопротивлялись и защищались, а он сдавал территории, талдычил, мол - Сербия не воюет, кокетничая с Западом, подписывал Дейтон, своими руками положил камень в юрдический фундамент Гааги, вводил экономические санкции против своего же народа, разорил сербов, вытащив и последний грош при помощи искусственно созданной гиперинфляции, блефовал, вводил блок-посты на Дрине и Косово, оставляя сербов без помощи, создал ручную оппозицию, потерял всех союзников, ни разу не выразил соучастие семье ни одного погибшего солдата, о сербах высказывался пренебрежительно, не замечал вульгарного поведения своего сына и дерзкого - своей жены.

…Его судить нужно было в Сербии.

Запад – беспринципный и эгоцентричный, после жестоких бомбежек Сербии добил страну тем, что поставил знак равенства между Слободаном и Сербией. Так им было удобно. Бомбили не сербов, а диктатора!... Хрена лысого! Бомбили сербов. И уничтожали этот народ – сознательно. А Слободан был прекрасной картонной фигурой, которой можно было бы прикрыться, оправдывая свои антигуманные действия. Именно благодаря Западу Слободан остался на престоле долгих 13 лет. Потому что его удобно было дергать за веревочки и играть на его страсти к власти. И пока он был нужен - он был неприкосновенным.

Спросите сербов - вряд ли кто сегодня будет много жалеть о Слободане. Но каждый плюнет, когда речь идет о Гааге. Как человека его жаль, потому что в Гааге сегодня произошло убийство. По-любому.