Пока возился с файлом, прочел реагирования населения - те, что в конце... Франсуаза Саган, словом... Примите искреннее сочувствие...

... Похоже, я один из немногих знаю, что если в повести наружу нагло выпирает рассказчик, который к тому же не без негативизма описывает своего гороя, то это - не повесть вовсе, а роман-мениппея, и что главный герой в нем не тот, кто волочится за юбками и пускает дымные кольца, а хитроватый рассказчик. Так что факт наличия метасюжета, который необходимо реконструировать путем сопоставления двух фабул романа (а их там две, причем главная - описание истории создания повести "Листья московской осени" неким не шибко скромным и не слишком талантливым Литератором), виден с первых же строк (Боже, причем здесь Франсуаза Саган с ее примитивными конструкциями?)

Ну, а примеры-то - вот они, далеко ходить не надо! Вот вам Джойс, пером подлого рассказчика нарисовавший в "Улиссе" сатирическую карикатуру на себя - главного героя; вот вам Михаил Афанасьевич Булгаков, позволивший своему рассказчику Шполянскому-Шкловскому поиздеваться над собой-Турбиным в "Белой гвардии"; вот Пушкин, создавший "пером" П. Катенина такой же сатирический пасквиль на самого себя в "Евгении Онегине" и "Повестях Белкина"; вот, наконец, Вильям Джонович Шекспир, позволивший своему недругу Горацио поизгаляться в "Гамлете" в свой адрес. Словом, Ваш, Владимир Михайлович, рассказчик поначалу прямо таки уверил меня, что речь снова пойдет о том, что Вл. Хлумов вслед за Шекспиром-Пушкиным-Джойсом-Булгаковым снова создал мениппею с сатирой на самого себя - то есть, на Вас-Хлумова...

... Но вот читаю дальше, и стало проясняться, что Литератор и якобы "главный герой" - одно и то же лицо; что это сам Владимир Дмитриевич Соломахин описывает свои собственные приключения, из какого-то жеманства не желая почему-то признаться читателю, что это он самый и есть, в двух ипостасях - автора и героя своей же повести.

Сомнение в отношении перспективы увидеть необычайную глубину прорисовки образа главного героя, как это имеет место в мениппеях Великих, не исчезло даже оттого, что в самом начале Литератор-Соломахин намекает читателям, что форма подачи материала - "сон во сне"; что ж, и это уже было - в том же "Мастере дымных колец". Ведь оставалось под сомнением главное: удастся ли титульному автору (Вл. Хлумову) найти такой композиционный прием, посредством которого скелетно прорисованный образ Соломахина вдруг в одночасье обретет романную глубину? Ведь ни Шекспир, ни Булгаков, ни Джойс никогда не отождествляли своего главного героя - рассказчика - с главным героем повествования; у них это всегда - антагонисты. Айрис Мэрдок такое отождествление сделала в "Черном принце", но "совмещенный" образ мерзкого рассказчика-героя Брэдли Пирсона получился далеко не таким емким, какой способна дать мениппея с ее бифокальным разносом сюжетов-ракурсов: ведь у Великих бифокальность как раз достигается за счет того, что ракурсы видения одних и тех же событий исходят от разных персонажей, причем антагонистов. Так что результат попытки Мэрдок никак не обнадеживал.

.....

В такой ситуации спасти образ главного героя и вывести его на уровень сатирических образов Шекспира, Пушкина, Булгакова, Джойса может разве что какая-то экстраординарная, невиданная доселе находка; композиционный прием, посредством которого читатель, ретроспективно переоценивая прочитанное, неожиданно для себя обнаруживает романную глубину образа и содрогается от ужаса при осознании его типичности - то есть, наличия у каждого из нас каких-то низменных инстинктов героя, ни им самим, ни нами доселе не осознанных. А это и есть та самая жизненная правда, наличие которой отличает подлинное произведение искусства от графоманской поделки. Именно для такого шокирующе-гротескного способа подачи жизненной правды Великие и избрали форму мениппеи. Потому что мениппея, имея форму неприметной повести с банальным сюжетом и непрорисованными образами персонажей, позволяет создать в сенсационно малом объеме настоящий роман, в рамках которого художественные образы обретают потрясающую глубину. Причем, как и положено всякому гадкому утенку, мениппея всякий раз превращается в прекрасного лебедя буквально "в самый последний момент", совершенно неожиданно даже для теоретически подготовленного читателя; причем шокирующий удар наносится вовсе не там, где его ждешь.

Это Великим удавалось, причем всегда за счет придания антагонистичности между образами скрытого рассказчика и главного героя его повествования (большая база "бифокальности"; или паралакс, если угодно). И, хотя "Черный принц" - тоже мениппея, Мэрдок от этого принципа отошла, и достичь обязательной для любого романа диалектичности образа Брэдли Пирсона ей не удалось: получился просто великолепно прорисованный образ "чистого" мерзавца, без признаков амбивалентности.

... Окончательное разочарование пришло в финале: Вл. Хлумов заставил свою героиню погибнуть; такое решение вопроса пресловутого "треугольника" никак не вяжется с богатыми возможностями мениппеи. На этой минорной ноте можно было и закрыть повесть, которая так и не превратилась в роман... (Впрочем, судя по откликам, так все и делают. И точно так же чуть было не сделал и "теоретически подготовленный" автор теории мениппеи - гммм...)

... Но, видимо, одна из граней таланта создателей мениппей как раз в том и заключается, чтобы довести читателя именно до такого минорного состояния, лишить его возможности сопротивляться, и, когда, казалось бы, надежды уже совсем не осталось, в заключительных строчках, в данном случае - в эпилоге, перевернуть все с ног на голову, вызвав тем самым шокирующий удар. Впрочем, после такого печального финала, когда эмоции читателя достигают предела, кто станет читать эпилог - факультативное и как бы даже не совсем уместное приложение к довольно банальной истории. Так, пролистать, все еще пребывая под впечатлением трагического финала, да и сделать вывод об эпигонстве автора, который-де вон как умело подражает манере Франсуазы Саган в создании сентиментальных женских романов... ("Это хорошая женская проза, не всякая женщина обладает такой тонкой и рафинированной психологией, как Ваша. И не всякая писательница пишет с таким прониманием женщин"). Да еще, так и не обратив внимания на истинную концовку, приободрить автора - что это-де "экзеркис, разбег, что автор вырос из этой повести, еще не дописав ее до конца", что "ЛМО была только взлетной полосой ее Автора"...

Нет, господа-товарищи, это вовсе не "женский роман", никакая не Франсуаза Саган, и тем более не взлетная полоса Автора. Взять хотя бы последний в жизни Поступок Ксении: "такая заниженная материалистка" под пулями рванулась к любимому, презрев опасность - это, знаете ли... Или Автор никакой не психолог, или же это - характреное для фабулы мениппеи ключевое противоречие; но в любом случае сложившийся образ "заниженной материалистки" в самом конце вдруг рассыпается.

"Дочитала ЛМО. Франсуаза Саган рядом отдыхает. Она неразвита рядом с этой повестью. Но скажите, искушенный Автор, вы убиваете героиню, как всякий писатель убивает разлюбленных, покинувших или нарушивших женский долг женщин - Лизу Болконскую, потом Бунин "В жизни Арсеньева", и далее Анну Каренину - или же Ваша героиня продолжает грести на московских бульварах осенние листья ножками во французских туфельках?"

Нет, мадам, "искушенный Автор" убил героиню не поэтому; боюсь, что Вы все-таки до конца не дочитали - по крайней мере, не вчитались. Смерть героини - это финал всего лишь повести-исповеди Литератора-Соломахина, который сделал все возможное, чтобы представить свою исповедь в ключе слезоточивых романов Саган. И которому все-таки удалось внушить это читателям. Но это - ни в коем случае не финал РОМАНА Вл. Хлумова, в рамках которого гибель Ксении - лишь дополнительное средство для глубокой психологической прорисовки образа главного героя. Мужчины. Увы, одного из нас. Это - то самое художественное средство, которое в свое время так и не сумела найти для углубленной прорисовки образа своего героя Айрис Мэрдок.

Вот ведь что получается. Ничем не выдающийся эпилог романа Вл. Хлумова, который после трагической концовки "внутренней повести" Литератора-Соломахина становится как бы еще более неприметным, раскрывая истинный художественный замысел автора-Хлумова, превращает ловко сработанную поделку "под Саган" в полноразмерный роман, причем с совершенно иным содержанием. Ведь что было по фабуле: Соломахин сходит с ума от любви к "такой заниженной материалистке", но эта любовь, как шагреневая кожа, имеет свой предел - близкий и жестокий; у него наготове даже орудие самоубийства - будильник под диваном. В своей ипостаси Литератора он так убедительно описывает искренность своей любви, что мы даже верим его трактовке образа Ксении как "заниженной материалистки". Однако ее последний в жизни Поступок начисто разбивает так тщательно им описанный и ловко внушенный нам образ. Но, веря предвзятой, само-апологетической "исповеди" Литератора-Соломахина, который и ведет-то ее даже не раскрывая своего истинного лица, мы все-таки должны быть последовательны в своих суждениях. При той своей любви, которую так красочно, ну прямо по-сагановски описал этот бабник, тем более после такой трагической развязки, он просто обязан был привести свой будильник в действие...

А что же произошло на самом деле? Он, наоборот, обрел не просто спокойствие, а подлинное умиротворение. И не только забросил будильник, но стал вести совершенно благополучный, с загранкомандировками, образ жизни - как будто бы та, ради любви которой он "ну вот совсем почти", ну прямо-таки едва-едва не покончил с собой, не погибла по его собственной вине. Ведь бросить любимую женщину под пулями и побежать спасать свою секондхэндную иномарку, на любовное описание которой он потратил едва ли не меньше бумаги и чернил, чем на описание достоинств возлюбленной, - как это расценить, господа-товарищи? А та, которую он посмертно (!) так вальяжно и не торопясь, рисуясь перед читателем выставил на наш с вами суд как "заниженню материалистку", наоборот, в минуту опасности бросилась к нему, забыв про пули. За что и поплатилась жизнью. Любой мало-мальски порядочный человек казнил бы себя за это всю оставшуюся жизнь, а у этого не хватило совести хоть как-то выразить свой комплекс вины - которого нет и в помине. Зато у него хватило наглости, ведя после этого как ни в чем не бывало благополучную жизнь, еще и описывать нам свою очередную жертву в таких неприглядных тонах, всеми силами выгораживая себя.

Нет, он никогда по-настоящему не любил ее. Его очередное спортивное увлечение оказалось настолько эмоционально окрашенным по другой причине: на фоне Жана он оказался в роли "второго мужа", его бесила перспектива быть брошенным. Мужская ревность, эдакая Ванина Ванини в мужском обличье - это, кажется, в литературе новое. Единственным выходом для него могла стать - и стала - ее смерть: только таким образом он мог остаться - и остался - непобежденным. Отсюда и внутреннее умиротворение вместо пожизненных мук совести.

Теперь, когда мы знаем, что это сам владелец иномарки серебряного цвета, описывает свой адюльтер, превращая трагедию всего лишь полугодовой давности в доходный листаж, то, перечитывая ретроспективно его "лирические отступления", якобы не имеющие никакого отношения к повествуемому, невозможно не содрогаться от омерзения. Взять хотя бы самое вступление - такое на первый взгляд неинтересное и не относящееся к делу... Вот только один "совершенно безобидный" и как бы вовсе неуместный пассаж из него: "...Та история, которая будет дальше рассказана, а она еще не написана, конечно, будет совершенно невыдуманной, а тем не менее, мне ее написать хочется, точно она есть сплошное произведение фантазии, игра ума, феерия. И коль скоро мне ее так хочется донести читателю, то уверяю, она будет интересной в не меньшей степени, чем любое приключенческое чтиво..." Это ж подумать только: буквально через полгода после того, как из-за его жлобской любви к своей иномарке погибла женщина, он совершенно спокойно, отстраненным тоном собирается превратить эту трагедию в обыкновенное гонорарное чтиво, "интересное в не меньшей степени, чем любое приключенческое".

И вот так - на каждой странице, в каждом абзаце, теперь гротескно и выпукло проступает мурло обыкновенного пост-советского интеллигента. Одного из нас. Такого же, как и мы все. И самое страшное в том, что такая прорисовка образа главного героя Вл. Хлумова - чистейшая жизненная правда. Это - жизненный тип, и в каждом из нас живет частичка этого жлоба. Увы. И вот чтобы раскрыть нам глаза на это, талантливые люди и создают романы. В том числе и в форме мениппеи.

Нет, "Листья московской осени" ни в коем случае не "взлетная полоса ее Автора". Это - творческая вершина, которая оказалась недоступной даже для Айрис Мэрдок. И эта вершина находится где-то в окрестностях мениппей Великих. Что на уровне М.А. Булгакова - это уж точно. И хочется надеяться, что она у Вл. Хлумова не последняя.

Во всяком случае, Владимир Михайлович, Вам удалось решить композиционную задачу, за которую не взялись ни Шекспир, ни Джойс, ни Булгаков; задача, которую решил только Пушкин в "Онегине", и которую пыталась, но не сумела решить Мэрдок. Вот это Ваш ряд. А Франсуаза Саган... Господи, да кто на такая?..

Рассматриваю "ЛМО" еще и как этюд, как мастер-класс, демонстрирующий, что композиционные возможности при создании мениппеи Великими далеко не исчерпаны.

.......

Владимир Михайлович, ваш роман самодостаточен. Каковым и должен быть всякий роман. Представляется, что две гиперссылки к МДК Вы дали в тексте напрасно - все и так ясно. Тем более что тот подлец, который за бугром в таких тонах описывает свою недавно погибшую возлюбленную, быть автором "Мастера дымных колец" никак не может. А такое Ваше решение нарушат художественную логику потрясающе глубокого образа и просто сбивает с толку читателя. Тем более что Хлумов очень уж близко стоит к Липунову...

Здесь Хлумову поступить бы по-пушкински и по-булгаковски: написать, что получил и издает чужую рукопись, и дело с концом. МДК - всего лишь талантливо, а ЛМО - гениальный шедевр. И он должен быть шедевром сам по себе.

Вот пока писал, постепенно сбился на публицистический стиль. Что ж - это будет черновым заделом к главе о том, как осознание истинной позиции рассказчика превращает рядовую повесть "под Саган" в подлинный роман с глубочайшим образом главного героя. Если только когда-то соберусь собрать свои наработки под одну обложку. Если... А

пока...

... А пока весь МГУ будет продолжать валом ломиться на бесцветные выступления Умберто Эко, не подозревая о том, что подлинный гений литературы здесь же, с ними рядом. На фоне которого все эти Эки и Саганы - просто пигмеи.

... У нас всегда такая трогательная любовь к иномаркам...

С уважением,

А. Барков

P.S. Владимир Михайлович, я как-то уже писал Вам в отношении отвратительного HTML Ваших материалов. Если это можно как-то терпеть на фантастике и материалах Переплета, то для мениппеи это просто недопустимо - оно влияет на смысл. Вот читаю излияния от первого лица Литератора и все размышляю: то ли эти ошибки - случайные опечатки, то ли преднамеренный художественный прием Автора, который через своеобразие стиля Литератора шлифует его творческий портрет.

Или: вижу абзац, почему-то выделенный особым отступом. Поскольку мениппея, то это выделение может сигнализировать о том, что эта часть относится к другой фабуле (и таких мест несколько). Которые не знают, что имеют дело с мениппеей, им легче - не обращают внимания, и все. Готовя файл для Сети, товарищ почему-то вставил совсем не по делу двойные DIV. В других местах поразрывал фразы на отдельные абзацы с пропуском строки между ними...

Владимир Михайлович, Ваши материалы достойны лучшего к ним отношения со стороны тех. персонала. Но HTML - тоже Ваше лицо. Ноблес оближ... Наймите специалиста, он за небольшую плату все выправит. И еще студентку с Литфака на роль корректора.

Гению все прощается?.. - Не скажите: ведь люди пока еще не знают, что имеют дело с живым гением.

Всего Вам доброго,

аб

P.P.S. Если бы мне предложили защитить диссертацию по теории литературы "на примере романа...", то выбрал бы не Шекспира, Пушкина или Булгакова, а "Листья московской осени" - они писались как бы на роль предельно ясной и доходчивой иллюстрации к теории мениппеи. К тому же, написано современником, на злобу дня: "Какой же ты, интеллигент, подонок!"

Alfred Barkov

Да, имейте в виду. У меня сейчас есть копия этого текста на диске и отпечатанная на машинке. Так что если опять пропадет - я к Вашим услугам.

Здесь ссылка неправильная - вместо ...dunaev09apr03.html стоит dunayev09apr0303.html (лишние две цифры - 03). Нужно исправить руками, либо выйти на статью из моего сообщения (можно также из оглавления - раздел "Искания и размышления").

Да, кстати. Дунаев - не священник (обычно слово пастырь применяется к священникам), он - мирянин.

Здесь ссылка неправильная - вместо ...dunaev09apr03.html стоит dunayev09apr0303.html (лишние две цифры - 03). Нужно исправить руками, либо выйти на статью из моего сообщения (можно также из оглавления - раздел "Искания и размышления").

Да, кстати. Дунаев - не священник (обычно слово пастырь применяется к священникам), он - мирянин.

"В Польше евреи жили издавна-- по меньшей мере с IX века, -- но подавляющее большинство польских евреев принадлежало к потомкам тех, кто вынуждены были, начиная с ХII-ХIII веков, "бежать" из западных стран. Постепенно евреи заселили и отторгнутые Литвой и Польшей от Руси земли. Но здесь они вступили в острый конфликт с коренным населением (украинским и белоруским), которое по мере течения времени все более тяготилось польским владычеством над ним. Как справедливо сказано в ЕЭ, "служа интересам землевладельцев (польских.- В.К.) и правительства (сплошь да рядом магнат-землевладелец состоял королевским старостой), евреи навлекли на себя ненависть населения, стонавшего под политическим и экономическим гнетом... Крестьянская масса усматривала в евреях исполнителей воли польской шляхты. Сбрасывая с себя политическое и экономическое иго, она обрушилась с одинаковой яростью на помещиков и евреев" (т. 15,с.645). Да, с 1630-х до 1770-х годов евреи на принадлежавших тогда Польше восточнославянских землях испытывали тяжелейшие погромы, а подчас даже просто массовые убийства. После же возвращения этих земель в состав России (вовремя"разделов Польши в 1772-1795 годах) погромы полностью прекратились и начались здесь снова -- уже по другим причинам -- только в 1880-х годах, то есть более чем через столетие. "

32617 - Евгений Беркович

...Сарнов, Лясс, я и вообще евреи заинтересованы в том, чтобы навести на Сталина напраслину?

Уважаемый Евгений, брать на себя смелость утверждать что-либо о евреях вообще, о евреях как о некоем целом я никогда не рискну. (Потому, хотя бы, что спорным с моей точки зрения является самое существование такого целого). А вот в том, что названные люди имеют заинтересованность я уверен. Заинтересованнасть эта состоит не в возведении на Сталина напраслины - нет. Должен Вам сказать, что меня так называемый "еврейский вопрос", вообще говоря, не интересует. Интересует этот вопрос меня лишь тогда и постольку, когда и поскольку он затрагивает вопрос русский. У нас хватает и своих проблем. Как я сказал - у себя Вы можете обсуждать все что угодно. Но когда нам вместо наших реальных проблем довольно навязчиво предлагается обсуждение проблемы, фактически, выдуманной - а именно выдуманной я считаю предполагаемую депортацию евреев,- то это есть проявление бесспорной заинтересованности. Обратите внимание на приведенную мной цитату из заметки Сергея Сергеевича. Нисколько не сомневаюсь, что Сергей Сергеевич конечно же знает о геноциде армян. Однако над нашим сознанием "заинтересованные" люди уже поработали, уже проведена некая "тонкая настройка" сознания, в результате которой беды и горести именно еврейского народа должны воспринимаються как имеющие первостепенное значение. Именно над воспитанием некоего чувства вины перед евреями работают (впрочем, вероятно, и не всегда сознательно) "заинтересованные" люди. (Впрочем, не исключаются и сугубо личные мотивы, как, например, в случае с Шейнисом.)

Я сейчас скажу вещь, которая многим покажется далеко не бесспорной, но таково мое мнение.
Я - христианин (точнее, стараюсь им быть). Это означает, что на все вопросы я стараюсь смотреть с христианской точки зрения. Так вот в соответствии с христианским святоотеческим учением я считаю, что все беды и неприятности происходящие со мной обусловлены состоянием моего духа. Преподобный Марк Подвижник пишет: Вина (т.е. причина) всякого скорбного случая, встречаемого с нами - суть помыслы каждого из нас. И объясняет дальше: Все злое и скорбное приключается нам за возношение наше. Таким образом, в происходящих со мною неприятностях и горестях виноват в первую очередь я сам. В бедах и горестях, случившихся с Россией и русским народом виноват, в первую очередь сам русский народ. А в бедах и злосчастиях, происходивших и происходящих с еврейским народом виноват, соответственно, в первую голову сам еврейский народ. Вот такая моя точка зрения.
Я не собираюсь брать на себя смелось "указывать" евреям, в чем конкретно их вина (даже если допустить, что какие-то соображения на этот счет у меня и имеются). Не мое это дело; мне бы с собой разобраться да с проблемами своего народа. И аналогичного подхода я ожидал бы и от Вас.